ТРАГЕДИЯ
ОТЕЧЕСТВЕННОЙ МАТЕМАТИКИ

В 1999 году по математическому миру России прошло цунами — вышла в свет книга «Дело академика Николая Николаевича Лузина» [1]. Впервые были полностью приведены сохранившиеся с 1936 года в архивах канцелярии стенограммы заседаний Комиссии Академии наук СССР.
Николай Николаевич Лузин (1883–1950) — один из основоположников московской математической школы. Среди его учеников академики П. С. Александров (1896–1982), А. Н. Колмогоров (1903–1987), М. А. Лаврентьев (1900–1980), П. С. Новиков (1901–1975); члены-корреспонденты Л. А. Люстерник (1899–1981), А. А. Ляпунов (1911–1973), Д. Е. Меньшов (1892–1988), А. Я. Хинчин (1894–1959), Л. Г. Шнирельман (1905–1938) и многие другие математики.
Комиссия была создана по следам статьи «О врагах в советской маске», появившейся в газете «Правда» 3 июля 1936 года. В ней Лузин обвинен во всех мыслимых для ученого грехах и нарисован врагом, сочетающим «моральную нечистоплотность и научную недобросовестность с затаенной враждой, ненавистью ко всему советскому». Он печатает «якобы научные статьи», «не стесняется выдавать за свои достижения открытия своих учеников», он недалек от черносотенства, православия и самодержавия, «может быть, чуть-чуть фашистки модернизированных». Про статью в «Правде» и разгром «лузинщины» хорошо знали все ученые старшего поколения. Из вновь опубликованных архивных материалов всем стало ясно, что активными участниками политической травли Лузина выступили некоторые его ученики. Главную роль при этом играл П. С. Александров, глава московской топологической школы. Активное участие в заседаниях принимали А. Н. Колмогоров, Л. А. Люстерник, А. Я. Хинчин, Л. Г. Шнирельман. Политическое нападение на Лузина энергично поддержали члены Комиссии С. Л. Соболев (1907–1989) и О. Ю. Шмидт (1891–1956). В защиту Лузина отважно выступали А. Н. Крылов (1863–1945) и С. Н. Бернштейн (1880–1968).
Последний пункт официального заключения Комиссии был таков: «Все изложенное выше, резюмирующее многочисленный фактический материал, имеющийся в Академии наук, полностью подтверждает характеристику, данную Н. Н. Лузину в газете „Правда“».
Все участники описанных событий 1936 года покинули этот мир. По всей видимости, они не знали о том, что стенограммы заседаний полностью сохранились. Сейчас нам доподлинно во многих деталях известно происходившее как на Комиссии, так и вокруг нее. Математический мир очень болезненно переживает и переосмысливает роль учеников Лузина в организации его политической казни.
В публичной травле Лузина не замечены ни П. С. Новиков, ни М. А. Лаврентьев (хотя оба фигурировали на Комиссии в числе обкраденных Лузиным). Теперь становится понятным, почему к 90-летию Лузина статью о нем для «Успехов математических наук» М. А. Лаврентьев написал единолично и включил в свою книгу общенаучных публикаций [2,3]. Он же возглавил редакционную коллегию трудов Лузина, изданных по решению АН СССР уже после кончины Лузина к 70-летию со дня его рождения. Ни П. С. Александров, ни А. Н. Колмогоров в эту редколлегию не вошли.
Разъяснения своих отношений с Лузиным, которые при жизни оставили П. С. Александров и А. Н. Колмогоров, по сути, одинаковы. Высказанные ими суждения по сей день в той или иной форме разделяются их многочисленными учениками. Подчеркивается, что Лузин был не таким значительным математиком как затравившие его ученики. Лузину особо настойчиво инкриминируется некоторая моральная вина в ранней смерти М. Я. Суслина (1894–1919) от тифа. Нередко говорят, что Лузин сам виноват во всех своих бедах, хотя бы отчасти. Он получил по заслугам, а если и не только по заслугам, то не от учеников, а от сталинщины или времени. Это суждение разделяют не только пожилые, но и многие молодые люди. В лучшем случае, они с сожалением считают дело Лузина общей трагедией всех его участников.
Между тем надо отличать личную трагедию Лузина от трагедии не только московской, но и всей отечественной математики. Сами ученики Лузина, участвовавшие в травле своего учителя, вовсе не считали свою судьбу трагичной.
В своих воспоминаниях П. С. Александров писал [5]:
«Узнав Лузина в эти самые ранние творческие его годы, я узнал действительно вдохновенного ученого и учителя, жившего только наукой и только для нее. Я узнал человека, жившего в сфере высших человеческих духовных ценностей, в сфере, куда не проникает никакой тлетворный дух. Выйдя из этой сферы (а Лузин потом вышел из нее), человек неизбежно подпадает под власть тех сил, о которых Гëте сказал:
Лузин в последние годы своей жизни до дна испил горькую чашу отмщения, о котором говорит Гëте» 1.
Стоит отметить, что Хинчин, враждебно относившийся к Лузину, так комментировал обвинения в доведении Суслина до смерти [4]: «Суслина называют учеником Н. Н. Лузина, загубленным Н. Н. Ну, когда человек умирает от сыпного тифа, то это слишком резкое выражение. Ведь он мог заболеть сыпным тифом и в Иванове. Но общее мнение таково, что из Иванова Н. Н. выжил Суслина. Однако самый перевод из Москвы в Иваново я считаю услугой, оказанной Суслину Н. Н., тогда еще не враждебно настроенному по отношению к Лузину».
Диктуя свои воспоминания о П. С. Александрове, А. Н. Колмогоров сказал в 1982 году [6]: «Вся моя жизнь в целом оказалась преисполненной счастья». Ни он, ни П. С. Александров, ни другие участники травли Лузина не считали дело Лузина общей с Лузиным трагедией. Они были правы в таком суждении, но совсем не по тем причинам, что декларировали.
Если у Лузина и была вина, она лежала в сфере камеральных математических отношений учитель-ученик. Сколь-либо убедительных доказательств плагиаризма Лузина не предъявлено. Инкриминируемые ему обвинения в приписывании А. Лебегу (1875–1941) или присвоении себе результатов Суслина шиты белыми нитками и грубо натянуты. Как доказательство научной недобросовеcтности Лузина фигурировал и тот факт, что Лузин якобы из низкопоклонства и лести аттрибутировал Лебегу свой собственный метод решета. Сам же Лебег писал в предисловии к книге Лузина: «Всякий, вероятно, удивится, когда узнает, читая Лузина, что я, между прочим, изобрел метод решета и первым построил аналитическое множество. Никто, однако, не удивится так, как я. Г-н Лузин лишь тогда бывает совершенно счастлив, когда ему удается приписать собственные открытия кому-либо другому» [7]. Ученики были явно «святее папы».
Легко допустить подлинную или кажущуюся несправедливость и предвзятость Лузина в цитировании учеников и подлинную или мнимую слабость Лузина в преодолении математических трудностей. Можно признать двуличие в решении не голосовать за П. С. Александрова на академических выборах вопреки личному письму к А. Н. Колмогорову о поддержке П. С. Александрова. Но разве в этом есть из ряда вон выходящее или нетипичное для академических нравов? Разве из этого что-то серьезное или трагическое следует? Разве в этом суть дела Лузина?
Известно свидетельство выдающегося польского математика В. Серпинского (1882–1969), объявленного «махровым черносотенцем» на заседаниях Комиссии АН СССР по делу Лузина: «В своем письме от 27 июля 1935 г. — то есть вот уже год назад — г-н Лузин писал: „Возвращаясь теперь к очень трудной для меня самозащите по поводу приписывания Суслину тех результатов, на которые он не имел никакого права и которых у него даже в мыслях не было, я должен сказать, что эта самозащита спровоцирована очень большой и совершенно реальной опасностью. Г-н Александров имеет виды войти в Академию наук в качестве действительного члена, сместив меня. С этой целью он требует пересмотра моих работ, заявляя, что я не имею права быть членом Академии, поскольку мои идеи все украдены у Суслина. Такой пересмотр вполне возможен и реален“. Когда я был в Москве, в сентябре 1935 г. г-н Александров заверил меня, что опасения Лузина — чисто мнимые, и что он очень уважает Лузина, своего бывшего учителя. В моем присутствии Александров протянул руку Лузину и объявил, что всегда будет его другом» [8].
Разве притворное примирение П. С. Александрова с Лузиным, которое описывает Серпинский и от которого потом П. С. Александров публично открещивается, никак не похоже на отказ Лузина поддерживать П. С. Александрова при выборах в академики? Считается, что именно за этот поступок А. Н. Колмогоров в 1946 году дал публичную пощечину Лузину. Лузин на двадцать лет старше А. Н. Колмогорова. Лузин — учитель А. Н. Колмогорова, с которого не сняты политические обвинения, навешанные при участии П. С. Александрова и А. Н. Колмогорова. Лузин был «прощен» и принят на даче у А. Н. Колмогорова и П. С. Александрова перед выборами2. Разве кто-то из участников встречи в Комаровке не помнил главного — Лузин повержен и должен подчиняться благородным победителям? Разве это не видно теперь? Разве можно ставить внутринаучные отношения и, допустим, некорректное поведение Лузина и даже его плагиат, в один ряд с обвинениями во вредительстве и антисоветчине?
Горькие и тяжелые вопросы...
Моральные обвинения против Лузина малообоснованны. То, что предъявляется как доказательства, таковыми не были даже в то время ни для П. Л. Капицы (1894–1984), ни для В. И. Вернадского (1863–1945), ни для А. Данжуа (1884–1974), ни для Лебега, ни для многих других людей, достигших зрелого возраста.
Возражения Капицы сформулированы 6 июля в письме Председателю Совета Народных Комиссаров СССР В. М. Молотову. На следующий день Вернадский пишет в своих дневниках: «Письма Лузину, Чаплыгину и Ферсману о нем. Многие принимают как доказанную эту клевету и инсинуации. М[ожет] б[ыть], он [нужен] за границей, а не здесь. Боюсь, что эта безобразная статья сильно на него подействует. Много разговоров и много впечатлений». В тот же день им послано письмо на имя члена Комиссии академика А. Е. Ферсмана (1883–1945), в котором Вернадский пишет: «Я думаю, что подобная история может оказаться, в конце концов, гибельной для Академии, если она приведет к удалению Н. Н. [Лузина] из Академии или чему-нибудь подобному. Мы покатимся вниз по наклонной плоскости» [9].
Вот письмо от 5 августа 1936 года Лебeга, избранного в 1929 году за выдающийся вклад в математику в Академию наук СССР. Великий Лебег, автор того самого «интеграла Лебега», без которого нет современной математики, взбешен до крайности и пишет: «Вы увидите, что нападки на Лузина с целью его изгнания и освобождения места для Александрова, начались не вчера. Вы увидите там, что меня уже приписали к этому, противопоставляя „мою“ науку, буржуазную и бесполезную, analysis situs [топологии], пролетарской и полезной науке. Потому что первая была наукой Лузина, а вторая — наукой Александрова. Что любопытно, так это то, что Александров исходит, как это делал Урысон, бумаги которого унаследовал Александров, из той же отправной точки, которая была и моей. Только с той разницей, что Урысон ссылался на меня, а Александров больше на меня не ссылается, так как он теперь должен плохо отзываться обо мне в своей борьбе против Лузина!» [8].
А вот еще одно свидетельство Серпинского: «я придерживаюсь того мнения и того же мнения мои польские коллеги, что присутствие господ Александрова, Хинчина, Колмогорова, Шнирельмана, которые самым нечестным образом выступили против своего бывшего учителя и ложно обвинили его, — нельзя терпеть ни в каком собрании честных людей» [8].
Метод политических обвинений и клеветы был использован против старой московской профессуры много раньше статьи в «Правде». В декларации «инициативной группы» Московского математического общества от 21 ноября 1930 года в составе Л. А. Люстерника, Л. Г. Шнирельмана, А. О. Гельфонда (1906–1968), Л. C. Понтрягина (1908–1988) указано, что «в среде математиков выявились активные контрреволюционеры» [4]. Некоторые были названы, например, учитель Лузина Д. Ф. Егоров (1869–1931). Незадолго до того Егоров был арестован, а Лузин счел за благо покинуть университет (в чем потом был также обвинен учениками). В своем жизнеописании, датируемом концом 1970 годов, академик Понтрягин отмечал [10]: «Два моих выступления — в 1936 году по поводу Лузина и в 1939 году по поводу выборов — являлись важными этапами становления меня как общественного деятеля. В моем понимании оба они были борьбой за правое дело».
Как не сочетается это с позицией Лузина, который уже после дикой декларации с участием Гельфонда пишет в своем письме 1934 года Л. В. Канторовичу (1912–1986), что при выборах в члены-корреспонденты Академии наук по Москве будет «стоять за Гельфонда, сделавшего недавно гениальное открытие» [11].
В 1936 году по стране прокатилась широкая кампания осуждения Лузина и «лузинщины». К счастью, Лузин не был ни репрессирован, ни исключен из Академии. По мнению некоторых историков, на сей счет последовало устное указание И. В. Сталина4. Однако ярлык врага в советской маске Лузин носил 14 лет до самой смерти. Изуверство, учиненное над Лузиным, не идет ни в какое сравнение с предъявленными ему этическими претензиями.
История и ушедшие люди неподсудны. Ученые и просто люди обязаны констатировать факты. Не осуждать ушедших, а спокойно и прямо указывать на то, что было. Разъяснять молодым отличие моральных обвинений от политических инсинуаций и клеветы. Объяснять трудность и необходимость исправления ошибок и покаяния. Показывать, как легко прощать себя и винить других.
Мы обязаны формировать в себе и передавать другим объективный взгляд на прошлое. На его успехи и трагедии. С любовью и сомнениями, с пониманием несчастной нашей судьбы и с честью объективности. Осуждать и исправлять стоит, прежде всего, собственные ошибки и промахи. Еще в Древнем Риме понимали, что о мертвых пристало либо ничего не говорить, либо говорить хорошее. Факты мертвыми не бывают. Лузина осудили и Московское математическое общество, и Академия наук — эти научные институты живы.
Любые попытки увидеть нравственное в безнравственном прошлом опасны тем, что эту самую безнравственность и питают, создавая ей комфортную среду в настоящем и будущем. Свойство быть ученым по убеждениям — разрывная функция времени. Злодейство и гений вполне уживаются в различные моменты. Математика не прививает нравственность. Рукописи не горят...

ЛИТЕРАТУРА

[1] Демидов С. C., Левшин Б. В. (Отв. ред.) Дело академика Николая Николаевича Лузина. Санкт-Петербург: Русский христианский гуманитарный институт, 1999.
[2] Лаврентьев М. А. Николай Николаевич Лузин (к 90-летию со дня рождения). Успехи мат. наук, 29:5 (1974), 177–182.
[3] Лаврентьев М. А. Наука. Технический прогресс. Кадры. Новосибирск: Наука, 1980.
[4] Юшкевич А. П. «Дело» академика Н. Н. Лузина. В кн.: Репрессированная наука. Л.: Наука, 1991, 377–394.
[5] Александров П. С. Страницы автобиографии. Успехи мат. наук, 34:6 (1979), 219–249.
[6] Тихомиров В. М. Андрей Николаевич Колмогоров. М.: Наука, 2006.
[7] Лебег А. Предисловие к книге Н. Н. Лузина «Лекции об аналитических множествах и их приложениях». Успехи мат. наук, 40:3 (1985), 9–14.
[8] Дюгак П. «Дело» Лузина и французские математики. Историко-математические исследования, Вып. 5(40) (2000), 119–142.
[9] Вернадский В. И. Дневники. 1935–1941. Книга 1. 1935–1938. М.: Наука, 2006.
[10] Понтрягин Л. С. Жизнеописание Льва Семëновича Понтрягина, математика, составленное им самим. Рождения 1908, г. Москва. М.: ИЧП «Прима В», 1998.
[11] Решетняк Ю. Г., Кутателадзе С. C. Письмо Н. Н. Лузина Л. В. Канторовичу. Вестник РАН, 72:8 (2002), 740–742.
[12] Есаков В. Д. (Сост.) Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП(б)–ВКП(б)–КПСС. 1922–1952. М.: Российская политическая энциклопедия, 2000.
[13] Юшкевич А. П. Мои немногие встречи с А. Н. Колмогоровым. В кн.: Колмогоров в воспоминаниях (под редакцией А. Н. Ширяева).— М.: Физматлит, 1993, 602–617.

Примечания:
1 Александров цитирует стихотворение Harfenspieler, датированное 1795 годом, и дает его подстрочный перевод. Известен перевод этих строк, принадлежащий Ф. И. Тютчеву:

2 О встрече в Комаровке В. М. Тихомиров пишет: «Из переписки Л. С. Понтрягина с его учеником и другом И. И. Гордоном выясняется, что Лузин был даже зван и потчуем в Комаровке» [6, с. 83]. Вот соответствующий фрагмент письма Л. С. Понтрягина от 24 декабря 1946 года:
«Вы интересуетесь совместной работой Колмогорова и Лузина. Это, конечно, нужно рассказывать, а не писать, так как требуется выражение голоса, чтобы передать все. Летом Колмогоров сказал мне, что единственное его беспокойство относительно избрания Александрова заключается в том, что он стал несомненным кандидатом за четыре месяца до выборов. Пусики провели большую подготовительную работу в смысле установления всяких соглашений с академиками. Виноградову, например, было обещано, что Колмогоров будет поддерживать Лаврентьева за то, что Виноградов поддержит Александрова. В общем, казалось, что все будут за Александрова. Бернштейн, например, на заседании института сам выдвинул кандидатуру Александрова, правда и Чеботарева тоже. Колмогоров договорился с начальством, что его включат в экспертную комиссию. Первой тревожной вестью было то, что его не включили, но он надеялся, даже был уверен, что это уж не важно. После работы экспертной комиссии произошло несколько закрытых совещаний академиков по обсуждению кандидатов, и тут только Колмогоров узнал, что ни один из членов экспертной комиссии не поддерживает Александрова. Бернштейн, напротив, яростно против него возражает, говоря, что у Александрова вредное направление. Поведение Бернштейна кажется мне до сих пор мало понятным, быть может, он просто поругался с Пусиками. Все остальное довольно понятно. Лаврентьев оказался почему-то бесспорным кандидатом и не нуждался в поддержке Колмогорова, который и в комиссию-то не входил. Таким образом, Виноградов вовсе не нуждался в Колмогорове и Пусике. Что же касается Соболева, и Христиановича, то первый чрезвычайно ненавидит Пусика за изгнание из директоров, второй же — его друг и приятель. При сложившейся обстановке надежды на успех почти не было. Оставалась только возможность, что некоторые из академиков-математиков поддержат Александрова, физики его поддержать хотели, но, конечно, не могли идти против всех математиков. Лузин стал надеждой Пусиков, он был ими приглашен в Комаровку и обещал поддержку. Однако на окончательном закрытом совещании выступил против Александрова. По выходе с этого совещания совершенно расстроенный и обозленный Колмогоров подошел к Лузину и сказал, что не может теперь иметь с ним ничего общего. Лузин же сделал вид, что ничего не понимает, и стал говорить так: „Голубчик, успокойтесь, да что с Вами, да Вы больны, успокойтесь“. Вот это нужно было рассказывать с выражением. Колмогоров тогда сказал ему: „Ну что же мне с Вами делать, в физиономию Вам плюнуть или по морде дать?“ Подумав, он решился на последнее».
Это письмо дополняют воспоминания Л. С. Понтрягина о взаимоотношениях П. С. Александрова и Н .Н. Лузина, опубликованные им через много лет в собственном жизнеописании.
Выборы в АН СССР в 1946 году состоялись 30 ноября. По Отделению физико-математических наук по специальности математика на вакансии академиков были избраны М. А. Лаврентьев5 и И. Г. Петровский (1901–1973). Членами-корреспондентами стали А. Д. Александров (1912–1999), Н. Н. Боголюбов (1909–1992), И. Н. Векуа (1907–1977), Л. А. Люстерник и В. В. Степанов (1889–1950).

Acknowledgement:

I am very grateful to Professor W.A.J. Luxemburg for attracting my attention to the inadvertent omission of a reference to the revealing article by the late Professor G.G. Lorentz “Mathematics and Politics in the Soviet Union from 1928 to 1953,” Journal of Approximation Theory, 116, 169–223 (2002), doi:10.1006/jath.2002.3670.
27.02.2007

Из стенограммы от 13 июня 1936 года:

Лузин....Мое кредо, что с польской школой нужно решительно порвать, — с польской школой, как какой-то органически снабжающий нас материалами, или что она благоволит к нам. Конечно, сейчас уже не может быть того, чтобы они смотрели на нас сверху вниз. Теперь наша школа сильнее. А посмотрите, что они печатают. Белиберда в подлинном смысле печатается там, маленькие статейки: ... Это такие статейки, которые через полгода, через год забываются. Наши работы более крупные, и мы строим их не на 1–2 года, а на большой срок. Так что в отношении польской школы мы должны на нее смотреть, не как неравные ей, а должны смотреть сверху вниз. В этом отношении я считаю, что мои отношения с Серпинским должны быть прерваны, потому что это лицо мне неизвестное в политическом смысле. Конечно, он посылает к нам материалы и заискивает у нас. Между прочим, я прибавлю, что он выражает горячее желание быть у нас членом-корреспондентом. Так что никакой чести в присылке их статей для нас нет. Он хочет быть членом-корреспондентом.

Кржижановский. Кончайте, Николай Николаевич.

Лузин. В этом смысле мы должны глядеть на них так, как я сказал.

Вот, товарищи, я сказал все, что мог сказать в этом отношении, и еще раз говорю, что категорически должен отрицать какое-нибудь общение с Западом, кроме чисто научного, и считаю недостойным после того как у нас так сильно развита печать, и, главным образом, после акта о Конституции, которая на нас налагает обязанность и гордость и которую мы должны защищать до последней капли крови. Теперь обращаться к Западу для печатания той или иной статьи не нужно. Если же у нас та или иная статья не печатается, то значит для этого имеется чисто научное основание. Тогда нужно исправить это, а не обращаться к услугам Запада, так как это нам совершенно не нужно.

Люстерник. У меня еще вопрос.

Кржижановский. Никаких вопросов.

Лузин. Последнее. Я хочу обратиться к Вам со следующей просьбой. Мною совершены очень тяжелые ошибки — ошибки без планового проведения какой-нибудь вредности. Халтурность, неряшливость, доходящая до действительно объективного причинения вреда моими отзывами. Неряшливость и беззаботность, и крайнее легкомыслие. Но я должен сказать следующее моим товарищам, что я с ними никогда не вел активной борьбы и чувствовал себя всегда членом Коллегии. Были столкновения того или другого порядка, но я чувствовал, что мое математическое и общечеловеческое сердце билось в унисон с ними. И я не мыслю себя оторванным от их среды. Сейчас, может быть, я буду оторван от их среды, буду в стороне от них, но если предстоит мне какое-нибудь прикосновение, хотя бы самое крайнее и отдаленное, я прошу товарищей о самой товарищеской помощи мне — разобраться в моих переживаниях и помочь мне правильно направлять мою деятельность в будущем, если мне вообще предстоит научная деятельность.

Я очень прошу помнить, что я был членом их Коллегии, и я хотел бы оставаться, хотя бы в их мыслях, хотя бы не формально, а в их мыслях, тоже членом Коллегии, и в этом смысле я прошу своих товарищей, в этом смысле я прошу у своих товарищей помощи мне только в том, что я заслуживаю.

В научной печати я готов выступить по всем вопросам в том духе и в том смысле, который для меня стал совершенно ясным.

Теперь я могу уйти?

Кржижановский. Да, но только не уходите совсем.

Видите, товарищи, нового, по существу, он ничего не сказал. Наоборот, он очень облегчил, конечно, нашу задачу, так как тут есть прямые слова, такие, как «перенос». На нашем языке простом это называется «обкрадывание». Вы слыхали? Перенос. Это достаточно ясно.

Александров. Академический эквивалент.

Кржижановский. Будем цитировать его слова и скажем, что «в порядке переноса», этим очень облегчается дело. Что касается до центрального пункта: печатания за границей, то здесь достаточно поставлены точки над i. Объяснения его по этому поводу совершенно несостоятельные. Совершенно нет никакого сомнения, что он трус безграничный. И эта безграничная трусость привела его к полной беспринципности, к двурушничеству. Он трус не только в отношении к советской действительности, но такой же трус по отношению к Всеславянскому съезду, по отношению к Лебегу. Это типовая игра на две стороны: туда и сюда. Это доказано.

Что касается до отзывов, то он единственно цепляется за слова, что вред мог принести, но бессознательный вред. Но мы знаем, что там, где происходит беспринципная угодливость туда и сюда, там вообще сознание находится в тяжелом состоянии, и где тут сознательно, где бессознательно — это вопрос второстепенный. Я хочу сказать следующее: очень неприятно, что нет товарища Шмидта, но с ним я буду иметь особый разговор в порядке партийной дисциплины, а сейчас нужно обратить внимание на некоторые замечания, идущие из других источников по поводу нашей резолюции. Та резолюция, которую мы писали, признана правильной, выдержанной, и нет никаких оснований ее переделывать. Но некоторые пожелания здесь есть, законные пожелания. Вот что желают от нас: в самой резолюции нужно дать побольше фактического материала. По поводу каких пунктов? Например, по пункту третьему, там, где говорится о низкопоклонстве. Здесь надо непременно сделать несколько цитат, таких, которые это иллюстрируют. Я, конечно, это не в состоянии сделать, но вам это очень легко сделать. Затем в пункте относительно отзывов — привести с десяток фамилий, что можно сделать после того разбора, который мы сделали. По пункту восьмому — вот здесь у нас слабовато. Здесь надо бы покрепче квалифицировать, как это делается в резолюциях различных институтов, которые гораздо резче и определеннее высказываются. Наша редакция пункта восьмого никакого впечатления не произведет. Поэтому надо ее заострить. Было бы очень важно после той большой работы, которую мы провели, в этих примерах и высказываниях сохранить свой собственный стиль. Вы напрасно шокируетесь академическими выражениями, — мы это обязаны сделать в академическом стиле. Мы, конечно, должны резко написать, но в своем собственном стиле.

Здесь обращают внимание на то заключение, которое мы сделали: «...полностью подтверждает характеристику Лузина, данную в газете „Правда“, как врага в советской маске». Есть совет это заключение переделать в таком духе, чтобы здесь была совершенно самостоятельная мысль, чтобы «не плагиировать» из «Правды» и «переноса» не делать, а сказать таким образом: поступок Лузина является недостойным советского ученого, к тому же действительного члена Академии наук, а также несовместим с достоинством, которое должно быть у каждого советского гражданина. Это уже не будет плагиатом. Переходя же к остальной части резолюции, право, я затрудняюсь сказать, что здесь можно изменить. Вот п[ункт] 5 надо, пожалуй, изменить. Здесь написано — «прямой плагиат». Прямого плагиата здесь нет, здесь дело обстоит тоньше. Вот мы с вами убедились, что Лузин обыкновенно очень мало выражается, а на самом деле принадлежит к числу очень многословных ораторов. Почему? Он защищает здесь позицию реакционного крыла академиков, со страстью защищает его плоть и кровь. И вот нам нельзя дать в резолюции ни одного момента, который дал бы ему возможность продолжать разговоры в таком же духе. Например, в отношении прямого плагиата — он будет опять говорить: я крупный ученый, зачем мне плагиат? Но мы должны подчеркнуть, что он обкрадывает учеников. Надо сказать эту мысль его же словами «делает перенос», это очень тонко.

Мне вообще казалось бы, что эту сторону разрыва с учениками, которой мы касаемся, не мешало бы подразвить, потому что это уже констатировано, и самим им, в конце концов, признано. Вспомните сегодняшнюю часть его выступления, где он говорит о Лаврентьеве и Новикове. Это документ очень важный.

Александров. И в то же время тонко говорит каждому по комплименту, совершенно противоречащему тому, что он два дня назад говорил Горбунову.

Кржижановский. Это не такой человек, который сдаст свои позиции. Вспомните, как он говорил: с Серпинским он уже 19 лет порвал отношения, — как будто это нас интересует. До сих пор его политическое сознание не прояснялось, теперь он говорит о Конституции, говорит, что только теперь он это понял. Потом он говорил относительно разговоров с Павловым, т.е. что он неоднократно говорил о Павлове. Конечно, говорил не только о собаках. В это время Павлов писал злостнейшие письма в Совнарком, так что, вероятно, они об этом говорили. Потом интересная фраза относительно «книжности». Подумайте, академик трактует эту книжность как порок. Раз книжность, значит аполитичность.

Я сожалею, что нет Шмидта, он хорош в таких случаях; он и математик, и коммунист... Но, и вы, товарищи, это сумеете сделать.

Александров. Что касается низкопоклонства, то я предлагаю тут сказать устами самого Лебега: (читает по-французски). По этому поводу я имею объяснения, которые я готов мотивировать как угодно. Вот эта «странная мания», я бы сказал, — глубоко продуманная идея. Он приписывает Лебегу свои вещи, приписывает столь нелепым образом. Ни один разумный человек не станет их приписывать Лебегу. Но этим он создает себе репутацию человека, который даже свои идеи приписывает другому, и когда дело идет о его собственных учениках, то он под этой ширмой присваивает себе их вещи.

Люстерник. Эта защита была как раз на нашем собрании, в нашем Институте, явно им инспирированная защита, именно на этом основании: как это Н.Н. присваивает чужие результаты, если даже Лебег о нем так пишет?

Александров. Это низкопоклонная система, потому что в научных кругах не принято приписывать своих результатов другим. Так что здесь мы имеем, с одной стороны, угодливость перед Лебегом, а с другой стороны, создание ширмы, которая позволяет ему действовать таким образом.

Кржижановский. Он впадает в трагизм, говорит об ученой деятельности на окраине и т.д. Трагедия пустяковая. Но может быть, можно заставить его подписаться — он дал обещание подписаться под тремя письмами. По поводу Суслина он достаточно сказал. Надо заставить его подписаться, чтобы впредь не повадно было, под квалифицированным документом. По этому поводу надо подумать.

Александров. То, что он согласен будет подписать, будет зависеть оттого, что произойдет: в одном случае он одно подпишет, в другом случае — другое.

Кржижановский. Что это человек, обладающий чисто японской искренностью, в этом сомневаться нельзя. Нам все ясно совершенно. Характер его защиты в Президиуме нам также ясен.

Соболев. Мне понравилось его заявление, что в 1930 г. он изменил свою точку зрения. Это показывает, что до 30-го года у него была антисоветская точка зрения, а сейчас он ее изменил. Он сказал: «С 30-го года точка зрения моя на все окружающее резко изменилась», а потом он сказал, что после Конституции.

Александров. Искусство аргументации у него замечательное: ни на один прямо поставленный вопрос он не дает ответа. Он запутывает все дело.

Кржижановский. Раз резолюция в основе остается той же самой, то нужно только уточнить редакцию. На счет плагиата нужно сказать, как сказал тов. Александров, что эго не просто плагиат, это перенос.

Александров. У него очень продуманная система цитирования: нельзя упрекнуть, что он не цитирует. Он будет цитировать отдельные теоремки, но не будет цитировать тех мест, где автор по существу является основателем новой теории.

Кржижановский. Во втором пункте, где у нас говорится о проявлении угодливости, нужно указать после «воздерживается сам от явно политических выступлений» — «вообще занимает совершенно определенно двуличную позицию». Эту двуличность надо подчеркнуть. Где он говорит о малодушии и трусости, надо использовать его собственные слова «перенос, малодушие и трусость в печатании за границей». Это не есть просто малодушие, но двуличность.

Сейчас Вы проработаете в перерыве резолюцию, а потом вызовете меня. (Перерыв)

Соболев. Разрешите зачитать те поправки, которые мы внесли. Относительно поддерживания связи с членами правой группы мы оставили там, как было сформулировано. Пункт 5 мы сформулировали таким образом: «Самоизоляция Лузина имела несомненно политическую основу»... (читает).

С места. Я предлагаю слово «почтительно» заменить [на] « корректно».

Кржижановский. Возражений нет? Принято.

По-моему, не следовало бы говорить относительно явного плагиата, а сказать — «особенно недобросовестным является отношение в случае Новикова».

Соболев. Разрешите записать так: «В случае Новикова имеем особую недобросовестность». (Принято.)

В пункт 6 добавлено: «Наряду с ориентировкой за границу...» (читает).

Александров. Мне кажется, что все поведение Лузина у нас подтверждает, что он пытался водить собрание за нос.

Кржижановский. Я думаю, эти поправки можно принять.

Хинчин. У меня пункт о печатании работ за границей и в Советском Союзе: «Отношение Лузина к советской науке ярко проявляется в распределении работ...» (читает).

Кржижановский. Нужно добавить, что чрезмерное увлечение является, к сожалению, чертой не одного Лузина. Возражений нет? Принято.

Хинчин. Затем дальше: «Стараясь привить ученикам раболепство перед иностранными изданиями и учеными...» (читает) «Эти работы растянуты сверх всякой научной надобности, причем здесь особенно сказывается презрение автора к советским научным изданиям...» (Читает.)

Кржижановский. Во втором случае нужно сказать не «презрение», а «отношение» автора.

С места. Здесь фактического материала не так много. Фактического материала больше, относящегося к другим пунктам.

Кржижановский. Здесь установлено это его отношение. Мне кажется, что он, смеясь, писал.

С места. Из всего его сегодняшнего выступления искренней мне показалась та часть его речи, которая касалась ряда его мемуаров, написанных по поводу статей Крылова. Там он не смеялся.

Хинчин. Мне пришлось давать официальный отзыв на последнюю работу Лузина. Там есть один достойный внимания результат, но этот результат мог быть доказан на 4–5 страницах, а статья занимает 77 страниц. Две другие его работы — это работа, связанная с именем акад[емика] Чаплыгина и работа о движении поезда.

Соболев. Итак, в пункте 6-м мы скажем так: «В огромном количестве случаев Лузин давал подчеркнуто-хвалебные отзывы». Относительно двуличия мы просим вас сформулировать.

Кржижановский. Президиум будет 15-го числа. 15-го Вы должны все быть здесь. Президиум начнется в 12 часов дня, Вам следовало бы придти на полчаса раньше. Нам нужно привести в порядок весь материал.

А затем нам нужно подумать о следующем. Осенью будут выборы, и нам дают понять, что нужно будет выбрать 30 новых академиков и 60 новых членов-корреспондентов. Нам нужно освежить состав, и Вы должны подумать к сентябрьской сессии — кого Вы рекомендуете ввести в состав членов-корреспондентов и академиков. Это будет самый лучший результат работы Комиссии3. Вероятно, мы сумеем получить некоторые указания дополнительно. А теперь позвольте поблагодарить Вас за помощь и за то, что вы упростили мое положение.

(Заседание закрывается)

3

В 1936 году выборы в Академию не были проведены. Большие выборы состоялись только 29 января 1939 года (см. [12, № 241, № 242]). По Отделению математических и естественных наук академиками были избраны А. Н. Колмогоров и С. Л. Соболев, а членами-корреспондентами А. О. Гельфонд, Л. С. Понтрягин и А. Я. Хинчин. В тот же год А. Н. Колмогоров был избран академиком-секретарем Отделения физико-математических наук, членом Президиума АН СССР.

4 Недавно выяснилось, что упомянутое выше письмо П. С. Капицы на имя В. М. Молотова было размножено в 16 экземплярах для членов Политбюро ВКП(б) и обсуждено вместе с другими письмами в защиту Н. Н. Лузина.

5 О взаимоотношениях Н. Н Лузина и М. А. Лаврентьева немного сказано в воспоминаниях М. М. Лаврентьева.

6 Особенно остро Лузин воспринимал инвективы П. С. Александрова, направленные на дезавуирование вклада Лузина в теорию аналитических множеств. Аналитическим множеством принято называть непрерывный образ борелевского подмножества числовой прямой. Эти множества часто связывают с именами Александрова и Суслина и называют А-множествами или суслинскими множествами. К истории создания аналитических множеств примыкает таинственный эпизод, описанный незадолго до своей кончины выдающимся историком математики А. П. Юшкевичем (1906–1993) [13]:
«В ходе наших довольно частых встреч во второй половине 70-х годов я не раз расспрашивал П. С. об истории открытия А-множеств. Как-то он позвонил мне и предложил приехать завтра к определенному часу, когда в его квартире останется он один. Я должен был войти в прихожую без звонка, а П. С. будет сидеть против двери на стуле. Так и получилось. Рассказ был долгий. Я записал его. На следующий день я привез перепечатанный текст, и П. С. сказал, что он полностью соответствует им сказанному, и тут же поставил условие: не публиковать запись при его жизни. Когда в 1982 г. П. С. скончался, я решил спросить совет у А. Н. Прослушав текст, А. Н. сказал, что печатать его слишком рано. Теперь нет ни П. С, ни А. Н., и больше советоваться мне не с кем. Я решил запечатать рассказ П. С. Александрова в конверт и сдать в таком виде на хранение в Архив АН СССР в фонд П. С. Александрова с надписью: „Получено от А. П. Юшкевича. Разрешается вскрыть через 10 лет после его смерти“».

С. Кутателадзе

Институт математики им. С. Л. Соболева
Новосибирск
18 февраля 2007 г.

Частично опубликовано
в Вестнике Владикавказского научного центра, 2007, Том 7, № 1, 65–68.
См. также Сибирский журн. индустр. мат., 2007, Т. 10, №2, 85–92.

Available in English

Здесь подытожена моя позиция, эксплицированная на кулуарных дискуссиях во время Минисимпозиума по выпуклому анализу в Московском государственном университете им. М.В. Ломоносова 2–4 февраля 2007 г. Выражаю свою признательность профессору В.М. Тихомирову, председателю минисимпозиума, за терпение, дружелюбие и гостеприимство.


English Page
Russian Page
File translated from TEX by TTH, version 3.77.
On 19 Feb 2007, 13:06.